Альбер Марке

Осенью 1905 года в одном из залов Осеннего салона в Париже висело столько резких, несмешанных красок, что критик назвал выставлявшихся там художников fauves — дикими зверями, и это прозвище закрепилось за целым течением. Альбер Марке был среди них, и всё же тот, кто искал в его холстах дикость, оставался в недоумении: цвет у него держался приглушённым и сероватым, а кисть спокойной, пока друзья вокруг поджигали стены красками.

С Анри Матиссом он познакомился ещё раньше, студентом в мастерской Гюстава Моро, художника-символиста, у которого училось почти всё это поколение. Они оставались близки до конца жизни Марке. В ранние годы вместе бедствовали, снимали общие комнаты и писали одни и те же городские углы бок о бок. Когда фовизм отгорел, Матисс продолжал заново изобретать цвет, а Марке тихо обратился к единственному, что его держало, — к воде.

Сорок лет он писал гавани и реки, Сену из своих парижских окон, светлые порты Алжира и Неаполя, нормандский берег, часто глядя на набережную сверху, из комнаты над ней. Он возвращался к одному и тому же участку воды в любую погоду, сводя лодки и мосты к нескольким плоским мазкам. Всю Вторую мировую войну он пережидал в Алжире, на дальнем берегу Средиземного моря, и вернулся к своим парижским окнам и серой Сене лишь после того, как отгремели бои.