Метрополитен основали в 1870 году, когда у музея не было ни здания, ни единого экспоната. Группа нью-йоркских юристов, банкиров и художников решила, что городу нужен музей уровня европейских, сняла помещение на Пятой авеню и стала покупать живопись и античность. Первой вещью, попавшей в собрание, оказался римский саркофаг, который подарил музею американский консул на Кипре. Сегодня в собрании около двух миллионов предметов, от кремнёвых орудий до работ Джексона Поллока, и обойти всё за один визит невозможно физически.
Мы расскажем о пятнадцати работах, ради которых стоит выделить время, если его у вас немного. Начнём с египетского храма времён императора Августа и закончим конголезской фигурой конца XIX века.
1. Храм Дендур
В 1968 году к причалу в Бруклине пришло грузовое судно с итальянским сыром, консервированными помидорами, банками коктейльной вишни и древнеегипетским храмом. Дендур ехал в трюме в 640 с лишним ящиках, его песчаниковые блоки весили больше 800 тонн.
На стенах храма вырезаны десятки имён с датами. Их оставили европейцы, поднимавшиеся по Нилу в XIX веке: расписаться на античном памятнике считалось тогда у путешественников делом обычным, и на Дендуре таких подписей особенно много.
Построили его около 10 года до нашей эры и посвятили Исиде — богине, которую в Египте почитали как жену Осириса и покровительницу мёртвых, а к римскому времени её культ разошёлся по всему Средиземноморью вплоть до самого Рима. Вместе с ней в храме почитали двух местных братьев, Педеси и Пихора, сыновей нубийского вождя, которые утонули в Ниле. Утопленников в Египте считали отмеченными водой и близкими к богам, поэтому братьев после смерти сделали местными божествами, а храм поставили рядом с их могилой.
Если войти в храм, за воротами открывается двор под небом, за ним портик с колоннами, дальше зал приношений и в самой глубине святилище, где стояло изображение божества. По мере продвижения внутрь пол поднимался, потолок опускался, света становилось меньше, а помещения — уже. Так строили почти все египетские храмы, потому что здание изображало путь от внешнего мира к жилищу бога, и в конце этого пути посетителей уже не было — оставались только жрецы.
На рельефах у входа изображён правитель в двойной короне, который подносит богам дары и сжигает благовония в тех же позах, в которых полторы тысячи лет до него изображали фараонов. Правитель этот — римский император Август, при котором храм и построили. Рим забрал Египет в 30 году до нашей эры, после победы Октавиана над Антонием и Клеопатрой, и новый хозяин страны занял в местных святилищах место прежних царей, поскольку египетский храм нуждался в фараоне, приносящем жертвы, а римский император в тоге в этой роли был бы бесполезен.
В 1960-х Египет начал строить Асуанскую высотную плотину, и вода должна была накрыть всю эту часть долины вместе с десятками памятников. ЮНЕСКО объявила международную кампанию по их спасению, американцы вложили в неё немалые деньги, и в благодарность Египет в 1965 году подарил Дендур Соединённым Штатам. К этому времени храм уже два года как был разобран на блоки египетскими реставраторами. Дальше за подарок два года спорили американские города, каждый со своим проектом, и в 1967 году президент Линдон Джонсон отдал храм Метрополитену.
Собирали его долго и по двум разметкам сразу: по номерам, которыми египтяне пометили блоки перед разборкой в 1963 году, и по меткам древних каменщиков, складывавших храм в первый раз. Попутно камень вымачивали в воде. За два тысячелетия у реки песчаник набрал солей, которые кристаллизуются у поверхности и отрывают её слоями, и, если бы соли не вывели, рельефы могли осыпаться в первое же нью-йоркское лето.
Для публики храм открыли в сентябре 1978 года, в новом крыле со стеклянной стеной на Центральный парк. Перед храмом сделали мелкий бассейн, изображающий Нил, а позади поставили наклонную стену вместо скал, у подножия которых он простоял две тысячи лет.
2. Хань Гань. «Ночное сияние»
Конь привязан к столбу и рвётся с привязи: передняя нога поднята, голова отвёрнута, верёвка натянута, глаз раскрыт широко, ноздря раздута. Тёмные штрихи собраны вокруг головы, гривы и ног, туловище оставлено почти незаписанным.
«Ночное сияние» — кличка белого коня императора Сюань-цзуна, правившего Китаем в первой половине VIII века. Лошади из императорских конюшен были частью придворного церемониала, лучших из них знали по кличкам, и их портреты заказывали так же, как портреты людей.
Рисунок приписывают Хань Ганю, придворному живописцу того же времени, писавшему почти исключительно лошадей. Есть легенда о том, как он этому научился. Император велел ему брать уроки у известного мастера конской живописи, а Хань Гань отказался и ответил, что учителя у него уже есть — лошади в императорских конюшнях, и он ходит смотреть на них сам. Позднейшие китайские критики повторяли эту историю, объясняя, почему его кони получались тяжёлыми и мясистыми, а не изящными, как было принято до него.
Сам рисунок всего 31 на 34 сантиметра. Свиток, в который он вклеен, длиной больше 11 метров. Такую длину он набрал за 900 лет после того, как рисунок был сделан. Каждый новый владелец приписывал сбоку несколько строк о том, как вещь ему досталась и что он о ней думает, ставил рядом красную печать со своим именем, и, когда места не оставалось, к свитку подклеивали новый кусок бумаги. Так и набежали эти 11 метров, из которых конь занимает всего примерно тридцатую часть.
Смотрели такой свиток на столе, разворачивая справа налево, одной рукой открывали новый участок, другой сворачивали уже просмотренный, поэтому целиком его не видел никто, включая хозяина. Приписки читались в том же порядке, что и рисунок, так что очередной коллекционер сначала узнавал, у кого свиток был до него, а потом дописывал себя в конец. Среди этих имён есть император Цяньлун, собравший в XVIII веке крупнейшую коллекцию китайской живописи и печати свои ставивший щедро.
Если бы в Европе коллекционер расписался на шедевре, картина была бы испорчена и обесценена. Со свитком выходило обратное: чем больше на нём стояло имён, тем дороже он ценился, потому что имена показывали, у кого он побывал. По этим же отметкам его историю восстанавливают до сих пор.
3. Дуччо ди Буонинсенья. «Мадонна с младенцем»
В 2004 году Метрополитен купил картину размером с лист писчей бумаги примерно за 45 миллионов долларов. Это самая дорогая покупка в истории музея, и сумма относится к доске высотой 28 сантиметров.
Написал её около 1300 года Дуччо, главный сиенский живописец своего времени, работавший ещё в византийской традиции с золотым фоном и вытянутыми фигурами. Мадонна держит младенца, а тот поднял руку и отодвигает край её покрывала, заглядывая матери в лицо. До Дуччо итальянские мадонны сидели прямо и смотрели перед собой, не касаясь ребёнка и не встречаясь с ним взглядом. Здесь ребёнок ведёт себя как ребёнок, и с этого жеста в европейской живописи начинается долгая история изображения материнства.
Картина домашняя: такие маленькие доски заказывали для личной молитвы и держали у себя в комнате. По нижнему краю рамы идут следы копоти и обгоревшего дерева — перед доской ставили свечи, и за столетия огонь оставил на ней прожжённые пятна.
До 2004 года доска была известна только специалистам. В XX веке она принадлежала бельгийскому финансисту Адольфу Стокле, тому самому, для которого архитектор Йозеф Хоффман построил в Брюсселе знаменитый особняк с мозаиками Климта, и почти сто лет висела в его доме, недоступная публике. Наследники Стокле продали её музею напрямую.
Работ Дуччо в мире сохранилось меньше двадцати, и почти все они в Европе. Эта — единственная в Западном полушарии.
4. Султан Мухаммад. «Праздник Саде»
В «Шахнаме», персидской поэме о царях, есть эпизод о том, как люди получили огонь. Царь Хушанг шёл в горах со свитой и увидел на скале чёрного змея с огненными глазами. Он схватил камень и метнул его в змея, тот увернулся и скрылся между камней, а камень ударился о скалу и высек искру, от которой загорелась трава. Огня до этого дня люди не знали и не умели его добывать. Хушанг увидел, из чего берётся пламя, объявил, что бог показал ему дар, и в тот же вечер устроил пир. С тех пор персы справляют в середине зимы праздник Саде и жгут костры.
На миниатюре этот огонь занимает крошечный участок в стороне, и не зная сюжета, его легко пропустить. Почти всё пространство отдано горам, которые поднимаются одна над другой и вылезают за прямоугольную рамку, придворным, слугам, готовящим еду, разговорам по углам и зверям, спрятанным в камнях так, что находишь их не сразу. Змей, с которого началась вся история, теряется среди скал окончательно.
Это не отдельная картина, а страница из книги. Рукопись «Шахнаме» делали для шаха Тахмаспа в Тебризе с 1520-х годов: каллиграфы переписывали текст, живописцы делали миниатюры, отдельные мастера занимались бумагой, орнаментом, золотом и переплётом, и ушло на это около двадцати лет. Получилось 759 страниц, из которых 258 с миниатюрами — самая роскошная из известных нам персидских рукописей. Султан Мухаммад был одним из главных художников книги, и «Праздник Саде» — лишь одна из его страниц.
В 1568 году Тахмасп отправил книгу в Стамбул в подарок султану Селиму II. Посольство везло 34 верблюда с дарами: Коран, фарфор, ткани, ковры, и «Шахнаме» была среди них.
В библиотеке дворца Топкапы рукопись пролежала до XX века, потом попала к Ротшильдам, а в 1959 году её купил американский промышленник и коллекционер Артур Хоутон. Он расшил переплёт и стал распродавать книгу по страницам, потому что порознь они стоили дороже, чем целая рукопись. В 1972 году Хоутон подарил Метрополитену 78 листов, часть продал с аукциона, а всё, что осталось у него к концу жизни, вернулось в Иран в 1994 году — по договору обмена, в котором иранская сторона отдала за них одну картину Виллема де Кунинга.
5. Питер Брейгель Старший. «Жатва»
Под грушевым деревом обедают девять человек. На земле расстелена белая скатерть, на ней миски, хлеб, ложки и большой глиняный кувшин. Кто-то ест, кто-то пьёт, женщина протягивает соседу кусок хлеба, а один мужчина лежит рядом на спине, широко раскинув ноги и надвинув шляпу на лицо, и спит крепким послеобеденным сном.
Вокруг этой компании написано огромное поле. Пшеница стоит стеной выше человеческого роста, в ней прорезаны проходы, по которым мужчины идут с косами, женщины подбирают срезанное и вяжут снопы, кто-то тащит вязанку на плече вниз по склону. За полем начинается деревня с церковью, за деревней сады и пруды, где купаются и играют, а у самого горизонта несколькими мазками намечены корабли в гавани.
Написана «Жатва» в 1565 году для Николаса Йонгелинка, антверпенского купца, торговавшего с Италией и державшего загородный дом под городом. Йонгелинк заказал Брейгелю цикл больших досок о временах года — не четыре, как можно было бы ожидать, а шесть, по одной на каждые два месяца: зимняя охота, пасмурный день ранней весной, сенокос, жатва, возвращение стад осенью и ещё одна зимняя картина. Все шесть висели у него в одной комнате, так что хозяин круглый год ходил мимо остальных пяти сезонов, какая бы погода ни стояла за окном. Живопись он собирал всерьёз: одного только Брейгеля у него было шестнадцать картин.
Радовался он этой комнате всего год. В 1566 году Йонгелинк поручился перед городом Антверпеном за долг знакомого, который собирал для города налоги, заложив в обеспечение всё своё собрание. Знакомый не расплатился, и картины забрал город.
Из шести досок цикла до нас дошли пять. Три висят в Вене, одна в Праге, одна в Нью-Йорке.
6. Эль Греко. «Вид Толедо»
В Толедо кафедральный собор стоит справа от королевского замка Алькасар. На своей картине Эль Греко передвинул его влево, ближе к реке, чтобы оба здания было видно целиком. Никакой тайны из этого он не делал: сохранился его рисунок того же города с подписью, где он объясняет, что иначе башня загородила бы вид.
Написан «Вид Толедо» около 1600 года. Зелёные холмы под чёрно-синим небом, по которому идёт гроза, белые пятна света на стенах, река Тахо, огибающая город снизу, мост, ведущий к воротам. Ни одного человека в этом пейзаже нет.
Для Испании того времени такая картина — редкость почти невозможная. Пейзаж как самостоятельный жанр там ещё не существовал, испанские заказчики покупали алтарные образы и портреты, а виды писали в Нидерландах. Эль Греко, грек с Крита, учившийся в Венеции и поселившийся в Толедо в 1577 году, написал их всего два, и второй, с изображением города и плана его улиц, остался в Толедо.
Кому и зачем предназначался «Вид Толедо», неизвестно. В посмертной описи имущества художника, составленной в 1614 году, значится пейзаж Толедо, и на этом сведения кончаются.
В Нью-Йорк картина попала в 1929 году по завещанию Луизины Хавемейер, американской собирательницы, которая покупала испанскую живопись, когда мода на неё в Америке только начиналась. О самой Луизине и о том, откуда взялась её коллекция, мы расскажем чуть дальше, когда дойдём до Мане.
7. Диего Веласкес. «Портрет Хуана де Парехи»
Хуан де Пареха родился около 1608 года в Антекере на юге Испании, имел африканское происхождение и был рабом Веласкеса. В испанских мастерских XVII века это было в порядке вещей — порабощённые люди растирали краски, грунтовали холсты, готовили кисти, и в документах мастерской они числятся наравне с вёдрами и подрамниками.
В 1649 году Веласкес поехал в Италию покупать картины и античную скульптуру для Филиппа IV и взял Пареху с собой. Работали они там больше двух лет, и портрет Веласкес написал в Риме, в начале 1650 года. Показал он его в марте того же года в Пантеоне, где к празднику святого Иосифа ежегодно устраивали выставку и художники вывешивали свои работы на всеобщее обозрение. Портрет заметили, о нём заговорили, и через несколько месяцев Веласкеса приняли в римскую Академию святого Луки — для иностранца это было делом непростым.
Мужчина в потёртом сером камзоле с белым воротником слегка повернул голову и смотрит перед собой. Фон пуст, никаких предметов, объясняющих, кто он и чем занимается, рядом нет.
Антонио Паломино, испанский живописец, написавший через полвека книгу о жизни испанских художников и оставшийся главным источником сведений о Веласкесе, приводит слова, ходившие тогда по Риму, — всё остальное на выставке было живописью, а этот портрет — правдой. У него же есть рассказ о том, как Веласкес проверял сходство перед выставкой. Он послал Пареху с холстом по домам своих римских знакомых, и тот являлся к ним, держа портрет перед собой, а хозяин, открыв дверь, не сразу понимал, на кого из двоих смотреть.
Другую историю Паломино рассказывает про самого Пареху. Рабу браться за кисть не полагалось, и Пареха учился писать тайком, по ночам, глядя, как работает хозяин. Когда картина у него вышла достаточно хорошей, он поставил её лицом к стене среди других холстов в той комнате, куда должен был прийти Филипп IV, и стал ждать. Король пришёл, развернул картину, спросил, чья она, и Пареха бросился ему в ноги с признанием. Филипп посмотрел на холст и сказал Веласкесу, что человек, который так пишет, рабом быть не должен.
Было это на самом деле или нет, неизвестно. До нас дошла бумага, подписанная в Риме 23 ноября 1650 года: по ней Пареха получал свободу через четыре года, а до тех пор оставался при Веласкесе. В 1654 году он стал свободным человеком, начал работать сам и брать большие заказы. В 1661 году он написал «Призвание святого Матфея» шириной почти три метра и слева, в стороне от главного действия, нарисовал себя — единственного, кто смотрит из картины прямо на зрителя. В руке он держит лист бумаги со своим именем.
8. Рембрандт. «Аристотель с бюстом Гомера»
Картина написана по заказу, пришедшему из Сицилии. В 1652 году дон Антонио Руффо, знатный человек из Мессины, собравший у себя дома больше тысячи картин, отправил в Амстердам письмо с просьбой написать для него философа. Какого именно — он не уточнил, оставив выбор за художником, и Рембрандт выбрал Аристотеля.
Философ написан в рост, до колен, в белой рубахе с широкими рукавами и чёрном плаще. Правую руку он положил на мраморный бюст Гомера, стоящий перед ним на столе, и его пальцы лежат на волосах скульптуры так, как кладут руку на голову живому человеку. Рембрандт написал живую руку и камень по-разному. Кожа тёплая, мягкая, со складками у сустава, а мрамор гладкий, ровный и остаётся мрамором. Гомер к тому времени, когда жил Аристотель, был древностью примерно такой же далёкой, какой для нас является сам Аристотель.
На груди у философа висит толстая золотая цепь с медальоном, на котором различим профиль Александра Македонского. Аристотель был учителем Александра, и по античному преданию именно ученик подарил ему такую цепь. Похожие цепи носили и во времена Рембрандта: правители жаловали их художникам в знак милости, и сам Рембрандт не раз писал себя с такой цепью на груди, хотя получал ли он её когда-нибудь на самом деле, неизвестно.
Чем именно занят Аристотель на этой картине, никто не знает. Одни исследователи считают, что он взвешивает славу поэта, которого читают через тысячу лет, против славы завоевателя, чьё царство рассыпалось сразу после смерти. Другие полагают, что он думает о собственном выборе — о том, стоило ли идти воспитателем к македонскому царевичу вместо занятий философией. Третьи видят здесь мысли самого Рембрандта, который к 1652 году сильно задолжал и через несколько лет распродал имущество с торгов. Доказать ни одну из версий нельзя.
Руффо заплатил за картину 500 гульденов. Это было в восемь раз больше того, что брали за холст такого размера итальянские художники, и в письмах своему агенту в Амстердаме он на цену жаловался. При этом заказал Рембрандту ещё две картины и всю жизнь скупал его гравюры, собрав их около двух сотен.
Потом картина сменила с десяток владельцев и оказалась в Англии, где к XVIII веку про Аристотеля успели забыть. Человека с бюстом называли то поэтом Тассо, то Вергилием, то просто учёным, и правильное имя вернулось к картине только в XX веке, когда опубликовали семейный архив Руффо с его перепиской.
В ноябре 1961 года Метрополитен купил её на аукционе в Нью-Йорке за 2,3 миллиона долларов. Торги заняли около четырёх минут, зал аплодировал стоя, и наутро сумма стояла на первых полосах газет: дороже ни одна картина на публичных торгах до этого не уходила.
9. Ян Вермеер. «Молодая женщина с кувшином воды»
Всего картин Вермеера в мире около 35, и пять из них — в Метрополитене. Больше нет ни у одного музея на свете.
«Молодая женщина с кувшином воды» написана около 1662 года. Женщина в белом чепце стоит у стола, одной рукой держит серебряный кувшин, другой приоткрывает окно, и свет из этого окна проходит через комнату, ложится на белую ткань, отражается от металла и подсвечивает ей лицо снизу. На столе лежит синяя скатерть с ковровым узором, на стене висит карта.
Что она делает, понять невозможно, и это обычное дело у Вермеера: женщина то ли собирается полить цветы, то ли открывает окно, то ли остановилась на полудвижении и задумалась. Действие в его картинах всегда прервано на середине.
Двести лет после смерти Вермеер был почти забыт. Он умер в 1675 году в Делфте, оставив вдову, одиннадцать детей и долги, работал медленно и продавал мало, а картины его расходились по частным домам и приписывались другим художникам. Заново его открыл французский критик Теофиль Торе, издавший в 1866 году статьи, где собрал разрозненные работы под одним именем.
Через двадцать три года после этой публикации нью-йоркский банкир Генри Маркуанд купил «Молодую женщину с кувшином воды» за 800 долларов и подарил Метрополитену. Это был первый Вермеер, попавший в американскую коллекцию.
10. Огата Корин. «Ирисы у Восьми мостов»
Две ширмы, каждая из шести створок, целиком покрыты сусальным золотом. По золоту написаны синие ирисы и деревянные мостки, идущие через них по диагонали. Больше нет ничего — ни воды, ни берега, ни людей, ни неба.
Сюжет взят из «Исэ-моногатари», сборника коротких историй со стихами, который в Японии знали наизусть несколько столетий подряд. Герой книги, знатный придворный, вместе с двумя друзьями уезжает из столицы, потому что все трое решили, что в Киото им больше нечего делать, и отправились искать место для жизни на востоке. По дороге они добрались до местности Яцухаси — «Восемь мостов». Река там расходилась на восемь рукавов, через каждый был переброшен мосток, а по берегам густо росли ирисы. Путники сели в тени поесть, и один из друзей предложил герою сочинить стихи о том, как тоскливо в дороге, — но не простые, а чтобы первые слоги пяти строк танка сложились в слово «какицубата», то есть «ирис». Тот сочинил, и стихи получились о жене, которую он оставил в столице. Заплакали все трое, потому что у каждого в Киото осталась своя, и слёзы капали на сушёный рис, который они ели, так что рис разбух.
Корин убрал из этой сцены героя, друзей, лошадей, реку и восемь рукавов. Остались ирисы и мостки, и японцу XVIII века этого хватало, чтобы узнать эпизод, — примерно как читателю Шекспира хватает балкона и лестницы, чтобы понять, что речь о Ромео и Джульетте.
Цветы идут плотными группами, потом расступаются, между ними открывается пустое золото. Мостки обрываются на сгибе створки и появляются снова уже под другим углом, потому что ширмы стояли не плоско: их ставили зигзагом, и написанная по ним линия ломалась вместе с деревом. От золота отражался свет бумажных фонарей и свечей, и в комнате без окон ирисы подсвечивались снизу.
Корин происходил из семьи киотских торговцев шёлком, поставлявших ткани ко двору, и вырос среди дорогих вещей, а разорился к сорока годам, когда семейное дело пришло в упадок. Живописью он всерьёз занялся именно тогда, от нужды, и «Ирисы» написал около 1705 года, уже работая на заказ. Несколько веков ширмы простояли в буддийском монастыре Ниси-Хонган-дзи в Киото, а в 1953 году их купил Метрополитен.
11. Эмануэль Лойце. «Вашингтон переправляется через Делавэр»
Самая известная картина американской истории написана в Германии, и первый её вариант сгорел.
Эмануэль Лойце родился в Швабии, ребёнком уехал с семьёй в Филадельфию, выучился на художника и вернулся в Европу работать в Дюссельдорфе. Картину он начал в 1849 году, рассчитывая, что рассказ об американской революции подтолкнёт немцев к их собственной. В 1850 году в мастерской случился пожар, холст сильно пострадал, Лойце его починил, и картина осталась в Бремене, где в 1942 году её уничтожила британская бомбардировка. Второй вариант, написанный в 1851 году, он отправил в Нью-Йорк.
Успех был мгновенный. За несколько недель картину посмотрели больше пятидесяти тысяч человек, гравюры с неё разошлись по всей стране и до сих пор висят в американских школах.
Изображена ночь на 26 декабря 1776 года, когда Вашингтон переправил армию через Делавэр и на рассвете разбил гессенский гарнизон в Трентоне. Вашингтон стоит в лодке в полный рост и вглядывается вперёд, рядом солдат держит флаг, а вокруг лодки плывут льдины.
Достоверного в этой сцене мало. Флаг со звёздами и полосами приняли позже, чем произошла переправа. Лёд на реке Делавэр выглядит иначе — Лойце писал с Рейна. Лодки такого типа для переправы не использовали, а стоять в полный рост в перегруженной лодке посреди ледохода никто бы не стал. Свет на картине утренний, хотя переправлялись ночью.
Гребцы в лодке при этом написаны с толком: среди них человек в шотландском берете, чернокожий моряк, женщина в мужской одежде, фермер с запада — Лойце собрал в одну лодку тех, из кого состояла континентальная армия.
Метрополитену картину подарили в 1897 году. В музее она занимает целую стену: холст больше трёх метров в высоту и пяти в ширину.
12. Эдуар Мане. «Катание на лодке»
В 1873 году шестнадцатилетняя Луизина Элдер, дочь нью-йоркского сахарозаводчика, приехала с матерью в Париж и познакомилась там с Мэри Кассат — американской художницей, которая жила во Франции, выставлялась вместе с импрессионистами и знала их всех лично. Кассат посоветовала девочке купить пастель Дега, и Луизина, отдав за неё почти все свои карманные деньги, стала первым американцем, купившим Дега.
Дальше Луизина вышла замуж за Генри Хавемейера, владельца сахарной империи, и тридцать лет покупала картины по советам Кассат, которая водила её по мастерским и писала ей письма о том, что стоит брать. Так у Хавемейеров оказались Курбе, Сезанн, Моне, Дега и несколько работ Мане, включая «Катание на лодке». О нём Кассат отозвалась короче обычного: последнее слово в живописи.
Мужчина в белой рубахе и соломенной шляпе сидит у руля парусной лодки, откинувшись назад и держа шкот. Рядом с ним женщина в летнем платье и вуали смотрит в сторону от него. Лодка обрезана краями холста и сверху, и снизу, берега не видно, горизонта тоже, и за фигурами стоит сплошная плоскость сине-зелёной воды, поднимающаяся до самого верха картины. Белый парус проходит по диагонали через весь холст.
Написал это Мане летом 1874 года в Аржантёе под Парижем, куда съезжались лодочники и куда он приехал вслед за Моне, жившим там же. Тем летом они работали рядом, и Моне писал прямо с воды, устроив мастерскую в лодке.
Луизина умерла в 1929 году и завещала Метрополитену почти две тысячи работ — картины, японские гравюры, стекло, азиатскую бронзу. Это одно из крупнейших дарений в истории музея, и половина того, что сегодня висит в его французских залах, пришла из дома Хавемейеров на Пятой авеню.
13. Эдгар Дега. «Маленькая четырнадцатилетняя танцовщица»
Дега вылепил её из воска, одел в настоящую балетную пачку из ткани, надел матерчатые туфли, а на голову приделал парик из настоящих волос с шёлковой лентой. Потом покрыл волосы воском, чтобы они держались, и выставил фигуру в стеклянном ящике, как выставляют в музеях чучела.
Позировала Мари ван Гётем, дочь бельгийской прачки и портного, ученица балетной школы Парижской оперы. Девочки вроде неё занимались в школе с восьми-девяти лет, получали гроши, и семьи рассчитывали, что дочь либо выбьется в танцовщицы, либо найдёт среди завсегдатаев оперы покровителя. Мари в итоге из школы выгнали за прогулы, и что с ней стало дальше, неизвестно.
На выставке импрессионистов 1881 года публика была скандализована. Критики писали, что девочка уродлива, что у неё лицо преступницы и повадки обезьяны, что место такой фигуре в анатомическом музее, а не на художественной выставке. Отчасти дело было в тогдашней моде на теории, по которым преступные наклонности читаются в строении черепа, отчасти в самой манере — скульптуре полагалось быть мраморной или бронзовой, а не одетой в тряпки.
Дега после этого не выставлял скульптуру публично ни разу за оставшиеся тридцать шесть лет жизни. Восковая фигура так и простояла у него в мастерской, где её нашли после смерти художника в 1917 году вместе с полутора сотнями других восковых работ, о которых почти никто не знал.
Наследники заказали бронзовые отливки, которых сделали около двадцати восьми. Оригинальная восковая фигура сегодня в Вашингтоне, а в Метрополитене стоит одна из бронз — с настоящей тканевой пачкой и настоящей лентой в волосах, как хотел Дега.
14. Джон Сингер Сарджент. «Мадам Икс»
На парижском Салоне 1884 года Сарджент показал портрет светской дамы в чёрном платье, у которой правая бретелька была спущена и лежала на плече, и из-за этой бретельки вышел скандал. По меркам того времени это означало, что женщина только что была раздета или вот-вот разденется, и зал отреагировал соответственно. Мать изображённой явилась к художнику с требованием снять картину с выставки. Сарджент отказался, но после закрытия Салона переписал лямку и вернул её на место, как она и осталась.
На портрете Виржини Готро, американка из Луизианы, вышедшая замуж за французского банкира и сделавшаяся в Париже знаменитостью благодаря внешности и умению себя подать. Кожу она пудрила лиловатой пудрой, отчего казалась неестественно бледной, и волосы красила в рыжий — Сарджент написал всё это как есть, включая пудру.
Заказа не было. Сарджент сам добивался, чтобы Готро ему позировала, потому что рассчитывал на её портрете прославиться. Работа шла больше года, модель постоянно сбегала на приёмы, поз перепробовали больше двадцати.
После Салона Сарджент уехал из Парижа в Лондон и французскую карьеру фактически закончил. Портрет он оставил себе и держал у себя в мастерской тридцать два года.
В 1916 году, через год после смерти Готро, он продал картину Метрополитену, попросив не называть в подписи имени модели — так она и осталась «Мадам Икс». В письме музею Сарджент написал, что это лучшее, что он сделал в жизни.
15. Мангаака
В деревянное тело вбито около 380 гвоздей, клинков, крючков, пластин и клиньев. Местами железа столько, что дерева не видно.
Каждая железка отмечает чьё-то дело. Фигуру вырезали в регионе Конго, в районе реки Чилоанго, между 1880 и 1900 годами, и резчиком работа не заканчивалась: готовое тело переходило к нганге, ритуальному специалисту, который закладывал в полости вещества, приводившие фигуру в действие. Дальше к ней приходили жители — заключить договор, дать клятву, обвинить соседа, потребовать возврата долга, — и в подтверждение вбивали в дерево гвоздь или клинок.
Какое дело стоит за каждым гвоздём, установить нельзя. Имена спорящих и обстоятельства их тяжб нигде не записывались, так что от всех этих договоров и обвинений остались только сами железки.
К концу XIX века низовья Конго были частью атлантической торговли, поэтому среди вбитого попадаются фабричные гвозди, винты и мебельная фурнитура европейского производства, которые шли в дело наравне с местной ковкой.
Слово «фетиш», которым европейцы стали называть такие фигуры, пришло от португальских торговцев на западноафриканском побережье и означало у них амулет или колдовство. Вместе со словом закрепилось представление о поклонении вещи, хотя жители деревень обращались к Мангааке по своим спорам и сделкам. В те же десятилетия миссионеры собирали и жгли такие фигуры как языческих идолов, и часть уцелевших попала в европейские коллекции через их же руки.
Как именно Мангаака покинула Африку, неизвестно. Её история прослеживается с того момента, когда она уже стояла в частном собрании в Европе, а в 2008 году её купил Метрополитен. К этому времени борода и часть одежды отвалились, а полость в животе, куда нганга закладывал вещества, была пуста.
Что ещё посмотреть
Пятнадцать работ, о которых мы рассказали, — не рейтинг и не список обязательного. В музее около двух миллионов предметов, интересного там намного больше, и всё зависит от того, сколько у вас времени и что вам ближе.
Если время останется, зайдите к остальным четырём Вермеерам, к Караваджо и Тициану в итальянских залах, к Ван Гогу — в Метрополитене есть его «Кипарисы», «Пшеничное поле с кипарисами» и автопортрет в соломенной шляпе. В американском крыле выставлены витражи и лампы Тиффани, а также застеклённый двор с фасадом банка работы Луиса Салливана. В оружейном зале стоят рыцари в доспехах верхом на конях, японские самурайские латы и церемониальное оружие со всего мира. В египетском собрании, кроме Дендура, есть гробница вельможи Пернеба, перевезённая из Саккары целиком.
Отдельно стоит помнить, что у музея есть филиал — Клойстерс на севере Манхэттена, в парке над Гудзоном, куда от главного здания ехать около часа. Его собрали в 1930-х из настоящих средневековых построек: французских монастырских галерей, порталов и капелл, которые скупал во Франции американский скульптор Джордж Грей Барнард. Метрополитен купил его собрание в 1925 году, а Джон Рокфеллер-младший оплатил здание и вдобавок выкупил землю на другом берегу Гудзона, чтобы из окон не было видно застройки.
Там же находится «Алтарь Мероде» — маленький домашний триптих начала XV века, который владелец ставил на стол и раскрывал, когда собирался молиться. Внутри написано Благовещение в обычной комнате того времени: Мария сидит на полу и читает, у стены висит полотенце, на столе только что погасла свеча, а на правой створке в своей мастерской сидит Иосиф и мастерит мышеловки — по старому богословскому образу крест Господень был мышеловкой для дьявола. Рядом с алтарём в Клойстерс висят семь шпалер с охотой на единорога, сотканных около 1500 года.
